Кризис в отрицательной школе

Новейшая, так называемая, отрицательная критика переживает несомненно тяжелый кризис. Еще недалеко то время, когда критицизм бурной волной врывался в святилище самых дорогих верований христианского мира и угрожал разрушить самые основы этих верований, ниспровергая достоверность книг Св. Писания и низводя их на степень обыкновенных человеческих записей, притом позднейшего но отношению к описываемым в них событиям: происхождения. Эта разрушительная работа критицизма была тем внушительнее, что производилась от имени строго-научного знания, и критики выступали во всеоружии учености, пред которой невольно должны были в смущении отступать верующие богословы, стоявшие на почве положительная христианского миросозерцания и жившие преданиями вселенской церкви. В глазах передового критицизма они были люди отсталые и потому их песня была спета, а дело исследования св. книг должно было перейти в руки критиков, которые, стоя на высоте современная знания, перенимали все вопросы о литературно-историческом значении св. книг, находя в них лишь «документы» сомнительной важности и достоверности, с гордою самоуверенностью относили к области мифологии все те факты, которые дотоле считались непреложными и составляли самую основу верований христианского мира.

Смущение во всем христианском мире было необычайное, и многие слабые духом даже готовы были отречься от своих дорогих верований и присоединиться к глашатаям отрицания. Но вскоре оказалось странное явление. Чем дальше шла отрицательная критика по пути отрицания, тем менее становилась она уверенной в себе, и по мере того, как стал все более разрабатываться тот литературно-исторический материал, который служил главной основой для отрицания, тем все чаще критики стали наталкиваться на такие факты, которые были для нее неразрешимы и могли быть объяснены не иначе, как с точки зрения отвергнутого ею миросозерцания вековечного предания. Смущение критиков прежде всего сказалось в их отношении к ветхозаветным фактам, когда новейшие открытия в области археологии древних стран востока неожиданно доставили нам богатейший материал для исследования, о котором и не подозревали раньше, но который между тем давал неожиданное подтверждение для целого ряда фактов, дотоле смело относившихся критикой к области мифологии и народного творчества. Достаточно прочесть теперь критические исследования напр. немецких библеистов 20 и 30 годов настоящего столетия и сопоставить их критические упражнения хотя бы с новейшими археологическими исследованиями английского ассириолога Сэйса, чтобы убедиться, на каких, можно сказать, ребяческих основах построяли свои критические теории ученые критики того времени[1]*). То же самое оказалось и в отношении их к Новому Завету. Многие факты из новозаветной истории, особенно там, где она соприкасается с классической историей и древностью, смело относились к области вымысла или недомыслия полуграмотных авторов новозаветных книг, так как-де эти факты не подтверждались классическою древностью или даже находились в противоречии с её свидетельствами, Этим смелым критическим отношением к фактам новозаветной истории особенно прославилась тюбингенская школа во главе с её Вождем Бауром, и своею усиленною работою эта школа в свое время произвела громадное впечатление на весь ученый мир.

Особенную силу аргументации этой школы составляло то, что она опиралась на старательном и всестороннем изучении той классической основы, на которой возникла вся христианская литература первых веков. Вся эта литература будто-бы шла в разрез с установившимся христианским преданием и потому последнее подлежит отторжению как недостоверное, а вместе с ним такая же судьба должна постигнуть и самые дорогие верования христианской церкви. К счастью — время увлечения этим критицизмом скоро прошло, и когда непредзанятая никакими теориями наука серьезно взялась за проверку трудов тюбингенской школы, то не могла не заметить в ней весьма существенных пробелов и недочетов. Прежде всего оказалось, что все это критическое движение представляло собою не более, как известное веяние времени. Рационализм, составляющий душу западного христианства, постепенно подтачивая веру в церковь и её предании, к первой четверти нашего века успел образовать такую атмосферу сомнения, которая проникла во все сферы жизни западноевропейского общества, и оно, уже потеряв веру, невольно искало для своего успокоения того или другого оправдания для своего неверия. И вот в ответ на этот запросе общественной мысли и явилась тюбингенская школа, которая таким образом не создала рационализма, а только придала ему известную форму и старалась найти для него строго-научное обоснование. Но понятно, что движение, имеющее в своей основе готовую почву в виде предварительно образовавшаяся отрицательная мнения, уже никоим образом не может быть вполне беспристрастным и объективным!.: составляя лишь теоретическое обоснование или оправдание господствующего настроения, оно по тому самому уже не имело в себе задатков этой объективности, и потому-то и оказалось, что это критическое движение грешило против самых основных требований здравой критики, именно полной объективности суждения и беспристрастия в оценке тех или других исследуемых фактов. Для тюбиггенской школы на нервом месте были не факты, которые только одни и должны были служить материалом для выработки цельного миросозерцания, а напротив, она исходила уже из готового предположения, и факты для нен служили лишь средством для возведения этого предположения в твердо основанную теорию. — одним словом тщательно подбираемые документы и факты лишь подгонялись к заранее составленной теории. Очевидно такая работа, не смотря на всю громаду её ученого аппарата, не имеет для истинной науки ровно никакого значения и противоречит основному требованию, предъявляемому логикой ко всякому беспристрастному исследованию. Между тем это отсутствие должной объективности сказалось на тюбингенской школе и в других, еще более ярких недостатках!... Так как отсутствие объективности было результатом заранее составившегося предубеждения, то это повело даже к той, уже совсем противонаучной крайности, которая выразилась в отсутствии всякой симпатии к исследуемым предметам. В критиках тюбингенской школы все те факты, с которыми связывались самые дорогин верования христианского мира, не только не возбуждали ни малейшего сочувстия, которое хотя отчасти могло-бы удержать их от несправедливая отношения к ним, а напротив в силу определенного мнения теряли всякую историческую ценность в их глазах, и потому когда приходилось производить сравнительную историческую оценку фактов новозаветной истории с фактами классической древности в случае их соприкосновения между собою, то при этом всегда становились на сторону последних и в случае их разногласия между этими двумя порядками фактов непременно преимущество отдавали фактам классикой древности и безапелляционно отвергали значение первых. Это уже такая несправедливость, которая грешит против элементарных требований ученой критики, а между тем этою вопиющею несправедливостью проникнуты все ученые труды, как Баура, так и его исследователей. Достаточно было среди мусора всевозможных документов от классической древности найти какое-нибудь темное отрывочное, в сущности ничего не говорящее свидетельство второстепенного и третьестепенного автора или сатирика, чтобы вся школа возликовала, если в этом свидетельстве при помощи микроскопическая анализа можно было найти какой-нибудь отдаленный намек на что-нибудь такое, что стоит в противоречии с целым поветствованием какой-нибудь новозаветной книги, и вся эта книга хладнокровно (а быть может и не без злорадства) приносилась в жертву этому темному свидетельству и объявлялась недостоверною и неподлинною. Случаи этого рода слишком хорошо известны всем, кто более или менее следил за ходом немецкой отрицательно-критической литературы, чтобы нужно было подробно останавливаться на них[2]; но они то именно и послужили главной причиной того, что когда первое увлечение прошло и наступило время для более спокойного отношения к делу, доверие к произведениям критической школы ослабело. Когда начались самостоятельные исследования в этой же области со стороны более независимых ученых, сами последователи тюбингом скоб школы отчасти сознали свое увлечение и ученики Баура начали отступление по всей линии от положений своего учителя. Между тем независимые исследования, опираясь притом на новые открытия, как в области древней письменности, так и археологии, дали еще целый ряд таких фактов, о которых и т подозревали главари тюбингенской школы и эти новооткрытые факты в общей массе решительно не мирились с выводами отрицательной критики и напротив в большинстве случаев ими блистательно подтверждались факты новозаветной истории. Мало того, с расширением круга исследований в области классической древности беспристрастная наука обнаружила и такие факты, которые уже совсем не делают чести нравственной добросовестности критиков, так как обнаружилось, что последние передке приводили в подтверждение своих излюбленных теорий и такие факты, которых в действительности еще не существовало (в научном смысле) и которые сделались достоянием лишь новейших изысканий[3]

И вот результатом всего этого литературно-критического движения было то, что тюбингенская школа потеряла свой престиж и далее те могикане её, которые продолжали держаться своей излюбленной теории, не осмеливались уже выставлять ее с прежним заносчивым абсолютизмом, а (скромно ограничивали и урезывали ее сообразно с новыми фактами научных открытий и исследований. Но дело приняло еще более серьезный оборот, когда за исследование фактов, соприкосновенных с классическою древностью, взялись сами специалисты классическая знания. Тюбингенские критики, хотя и пользовавшиеся в широких размерах фактами и свидетельствами классической древности для подтверждения своих теорий в отношении к новозаветной истории, все-таки были богословы, для которых на первом плане стояли интересы богословских воззрений, так что и классическую древность они изучали не как самоцель, а только как средство для подтверждения своих излюбленных богословских теорий и воззрений известного пошиба. Поэтому как ни обширна была их эрудиция в этом отношении, однако она имела несамостоятельное значение, а потому и выводы на основании её по необходимости страдали односторонностью и предвзятостью. Это была эрудиция, стремившаяся не к тому, чтобы уяснить себе известные факты как объект чисто ученого исследования, а к тому, чтобы при помощи этих фактов обосновать ту или другую богословскую теорию. Вот почему получает для нас такой большой интерес то обстоятельство, что такое отношение к классической древности пробудило интерес и в самих ученых специалистах классическая знания и они также обратили внимание на ту промежуточную область, где факты классической древности соприкасаются с фактами новозаветной и церковной истории. И тут оказался поразительный факт. Представители классическая знания, приступив к изучению этого рода фактов с свойственною им научною точностью и объективностью, с выработанной строгою логикой учеными приемами и с дисциплинированным умом, оказались несравненно беспристрастнее тюбингенских богословов, потому что для них валено было не подтвердить ту или другую богословскую теорию, а уяснить самые факты, как материал для истории. А это только и нужно было для торжества истины. Как только к делу было приступлено без всяких предзанятых теорий, а единственно с целию уяснения и расследования самых фактов. так немедленно обнаружилась вся жалкая неосновательность тюбингенских построений с их насильственно подтянутыми фактами и неосновательными предположениями, и истина выступила во веем своем лучезарном свете; и эта истина состояла в том, что факты новозаветной истории выдерживают самую строгую критику и сообщающие их авторы, вопреки утверждению тюбингенской школы, не только вполне свидетели достоверные и надежные, но и такие историки, которым принадлежите место наряду с величайшими историками древности. И этот взгляд высказали не какие-нибудь второстепенные, незначительные представители классическая знания, а первостепенные ученые, стоящие во главе научного движения в области классицизма. Достаточно указать несколько имен в подтверждение этого положения. К числу независимых ученых историков, высказавших свой положительный взгляд на факты новозаветной истории, принадлежим вСемирно известный историк Леопольд Ранке. Как глава, историко-критической школы, он прославился глубиною и точностью своих исторических работ, тщательностью своего историко-критического метода, при помощи которая он с гениальною отчетливостью отделял историческую шелуху от истинная зерна исторической правды, и этот знаменитый историк в своей «Всемирной Истории», излагая историческую эпоху появления и первоначальная распространена христианства, вопреки тюбингенским критикам, признал вполне историческую достоверность за непосредственными свидетелями этой эпохи, каким особенно быль автор книги «Деяний Апостольских!.» св. Лука. Рядом с Л. Ранке по ученому авторитету, а еще выше по своим знаниям в области собственно классической древности, стоит знаменитый ветеран классической истории Э. Курциус, общепризнанный глава новейшего классицизма; и этот ученый, коснувшись глубоко интересная — и в историческом, и в богословском отношении-факта пребывания an. Павла в центре классическая мира в Афинах, открыто высказал свое убеждение в полной исторической достоверности самая повествования об этом в книге «Деяний Апостольских”. «Всякий, по его буквальным словам, кто отрицает историческую достоверность повествования о пребывании аи. Павла в Афинах, тем самым вырывает один из важнейших листов в истории человечества»[4]. Среди английских ученых с такою же независимостью от ученых критиков тюбингенской школы высказался общеевропейски известный ученый Рамсэй, который открыто высказал свои взгляды в этом отношении, в известном своем сочинении о «Христианской церкви в римской империи за первые два века», — сочинении, которое произвело глубокое впечатление на весь ученый мир, как свидетельство совершенно самостоятельная ученого, выше всего ценящего истину.

Читатели нашего журнала с достаточностью знакомы с этим капитальным сочинением, существенный части которая были предметом изложения в ряде статей[5], и потому мы не будем повторять тех поразительных выводов, к которым пришел ученый автор путем самостоятельного исследования в области соприкосновения христианской истории и классической древности. Достаточно сказать, что автор, разоблачив во многих отношениях фальшь и натяжки отрицательной критики, блистательно восстановил значение многих таких фактов, которые, как опиравшиеся дотоле на предании христианской церкви, смело относились критиками к области вымысла. Но ученый автор не остановился на этом. Блистательно защитив достоверность свидетельств послеапостольского века, он постепенно углублялся в своих исследованиях все дальше и дальше — в глубь самого апостольская века, и результатом этих исследований явилось новое его сочинение, которое успело возбудить всеобщее внимание в ученом мире и в несколько месяцев выдержало два издания. Это сочинение Рамсэя, вышедшее под заглавием: «An. Павел, как путешественник и римский гражданин» [6], уводит нас именно в глубь апостольская века и получает тем больший интерес, что прямо берет предметом своего исследования историю жизни и трудов того великого апостола народов, который именно в истории своей деятельности дал богатейший материал не только для богословия, но и для древней археологии и географии, — массу того культурно-исторического материала, который особенно дорог для историка древнего мира в переходный период жизни последнего. И эта новая книга Рамсэя для нас получает особенный интерес в виду того, что ученый специалист в области классическая знания, взяв предметом своего исследования, так сказать, центральную личность апостольская века, изучает её деятельность по всем правилам строгой классически ой науки. В этом отношении Рамсэй сделал дальнейший шаг вь области изучения христианской древности на почве классической по сравнению с Леоп. Ранке и Курциусом. Те только коснулись христианской древности с этой стороны, а Рамсэй прямо входит в самую эту область и производит в ней тщательное исследование всех фактов и данных, подвергает их строгой проверке при посредстве фактов и данных классической древности, и результатом этого исследования и этой проверки сказывается тот поразительный факт, что ученый классик поражен точностью тех данных, какие дает нам новозаветная письменность, и приходит к открыто высказываемому им убеждению в совершеннейшей достоверности тех христианских писаний, в которых заключается история апостольская века. Этот факт еще тем поразительнее, что Рамсэй, по его собственному сознанию, приступал к изучению этой области далеко не без предубеждения, так как находился под сильным влиянием корифеев отрицательной критики. Но когда он, не полагаясь на их авторитет, порешил сам лично произвесть это сравнительно критическое исследование, то убедился, что теории этой школы более строются на предположениях и предзанятых мнениях, чем на трезво изучаемых фактах, и потому, отвергнув свои кумиры, открыто сознался в этом и тем доставил новое торжество истине.

По самому предмету своего ученого исследования автор необходимо должен был иметь дело с книгой «Деяний Апостольских”, которая составляете главный источник истории жизни и деятельности an. Павла, и Рамсэй действительно прежде всего и остановил» свое внимание на характере этой священ, книги. Вопрос предстоял в высшей степени интересный. Книга «Деяний Апостольских” есть, так сказать, самая историческая книга среди новозаветных книг, и исторический интерес её возвышается тем, что она затрагивает как раз ту чрезвычайно интересную для исторической науки область, где новый христианский мир соприкасался с древним классическим!». В виду этого на нее уже давно обращали внимание исследователи, но к сожалению преимущественно те, которые принадлежали к отрицательно-критической школе или по крайней мере находились под её сильным влиянием, и поэтому все исследование обыкновенно сводилось к отысканию тех мнимых исторических ошибок или неточностей, которыми будто бы изобиловала эта книга. Таких ошибок и неточностей приверженцы критической школы Баура находили в ней так много и считали их так грубыми и непростительными, что под их тяжестью самый характер книги, как исторической, терял всякое значение, и если даже критики совершенно не отрицали всякую историческую достоверность за нею, то во всяком случае относили её автора к разряду третьестепенных исторических писателей, произведения которых не заслуживают особенная уважения, как смутные и малонадежные. Такой взгляд упорно держался в отрицательно-критической литературе довольно долго, не смотря на то, что чем больше наука классической археологии и истории углублялась в свой предмет и расширяла свои знания, тем все чаще встречалась с дотоле неизвестными фактами, которые поразительно подверждали все наимельчайшие подробности повествования ее» Луки.

Особенно много в этом отношении сделал Моммсен, который своими исследованиями в области римского государственная нрава и правовых отношений между Римом и провинциями пролил так много света на эту дотоле мало исследованную и мало понятную область, что теперь сама наука о римских древностях вступила в новый период — Моммсенский, который существенно отличается от до Моммсенского. Все, самые остроумные предположения и построения критиков, сделанные до этих исследований Моммсона и казавшиеся верхом научной точности, глубины и авторитетности, часто теперь оказываются ребяческими построениями, не имеюицизси никакой научной ценности; а в большинстве случаев это именно те самые построения, на которых отрицательная критика основывала свое пренебрежительное отношение к исторической достоверности книги «Деяний». Рамсэй решительно отмечает этот поразительный факт, и они именно более всего поколебал в нем уверенность в правоте и авторитетности отрицательной школы и заставил его самостоятельным трудом проверить все относящиеся сюда данные. А когда он стал на путь самостоятельного исследования, то пред ним открылась совершенно иная картина, и это тем более замечательно, что он, по его собственным!» словам, приступил к изучению книги «Деяний» отнюдь не с предрасположением в пользу её исторической достоверности. «Совершенно напротив, говорить он, я начал в настроении неблагоприятном к ней, потому что остроумность и кажущаяся полнота тюбингенской теории одно время совершенно убеждала меня. В мою задачу сначала и не входило исследовать этот предмет в подробностях!»; но позже я часто приходил в соприкосновение с книгой «Деяний», как авторитетом в области географии, древностей и общественной жизни в Малой Азии, и постепенно л убеждался, что в различных подробностях это повествование обнаруживало поразительную истину. В действительности, начав с предзанятой идеей, что эта книга есть в сущности произведение второго века и никогда не полагаясь на достоверность её свидетельств касательно условий первого века, я постепенно пришел к тому, что начали» находить ее полезной союзницей в исследовании разных темных и трудных явлений»). А затем дальнейшее изучение древнего классическая мира и окончательно убедило Рамсэя в неосновательности теорий тюбингенской школы. Эта школа именно старалась доказать, что книга «Деяний» есть произведете II века — с претензией однако так изображать соб��тия, чтобы они соответствовали мнению автора о церковных вопросах его собственная времени. Все теории этого рода подразумевают, что атмосфера и вся обстановка этой книги носят на себе отпечаток второго века, и эти теории обосновывались на том доказательстве, что подробности, излагаемые в книге, изображаются неточно и окрашены идеями второго века. «Все усилия прежней школы критиков, говорит Рамсэй, были направлены к тому, чтобы дать необходимые для этого доказательства, и в этой попытке они обнаруживали такое непонимание действительного характера древней жизни и римской истории, которое часто изумительно и которое решительно ниспровергнуто было с прогрессом исследований в области римской истории. Все такие теории принадлежать к до Моммсенской эпохе римской истории; теперь они невозможны для основательная и образованная критика, и едва ли еще где-нибудь продолжают существовать, кроме разве популярных журналов и повестей полурелигиозного свойства»[7].

лежать и первому веку, но по своему историческому достоинству может относиться к произведениям второго или третьего разряда. «Исторические произведения, говорить Рамсэй, бывают различного рода и достоверны в различной степени. 1) Есть исторические повести, которые в рамку истории вплетают вымышленный рассказ. К этому роду принадлежать некоторые из апокрифических сказаний об апостолах, возникавшие видимо из желания доставить христианам заменѵ популярных повестей того времени. 2) Есть легенды, в которых народное воображение, работая в ряде поколений, окружает действительную личность и действительные события такою массою посторонняя материала, что под ним едва ли можно различать историческое зерно. 3) Есть истории второго и третьего разряда, в которых писатель, или небрежно и без должного обсуждения пользуясь хорошими источниками, или не обладая достаточно подробными и верными источниками, дает такое повествование о прошедших событиях, которое до известной степени достоверно, но содержите ошибки в фактах, в группировке и пропорции и окрашивает рассказ о прошлом красками своего собственная времени. При пользование этим разрядом исторических произведений новейший ученый, напрягая свой исторический такте, должен сравнить это повествование с другими свидетельствами, какие только можно получать из других источников и обсудить, совместимо ли приписываемое в нем отдельным личностям с возможностями человеческой природы. 4) Есть наконец исторические произведения высшего порядка, в которых писатель располагаете превосходными средствами и знаниями или вследствие личного знакомства с событием, или благодаря доступу к подлинным первоисточникам, и при исследовании своего предмета обнаруживаете гений, литературное искусство и собственное историческое проникновение в характер людей и в движение событий. Так, автор схватываете самые важные события, сосредоточивает на них внимание читателя, подвергая их более полному изъяснению, касается легче и короче менее важных событий, совсем опускает массу неважных подробностей, и делает свое произведете художественной и идеализированной картиной поступательная движения данного периода. — Великие историки — самые редкие из писателей. По общему признанию типическим примером высшего класса историков является Фукидид, и сомнительно, может-ли быть другой какой-нибудь писатель по общему согласию поставлен рядом с ним. Но все историки, от Фукидида и далее, конечно должны подлежать свободной критике. И тут оказывается, что огонь, сжигающий второстепенная историка, только еще сильнее и светлее делает действительного мастера, с очевидностью выставляя его превосходство. Самая строгая критика с течением времени окажет ему наилучшую услугу. Но и для критика в свою очередь требуются высокие качества: он должен быть способен отличать истину от лжи, он должен быть искренним, непредубежденным человеком открытой души. Много таких критиков, которые в значительной степени проявляли свое предпочтение ложному пред истинным, и можно с правом сказать, что в наше время нет еще такого класса литературных произведений, в которых бы замечалось столь огромное преобладание заблуждения и ложного суждения, как именно в области литературной критики. Для некоторых из наших критиков Геродот-отец истории, для других он — неаккуратный воспроизводитель болтовни необразованных масс народа; один писатель с зловещею продолжительностью доказываете слабость Фукидида, другой не можете усмотреть у него ни одного н��достатка. Но признавая всю силу риска и вероятность осуждения, которому можете подвергнуться смелая попытка, я осмеливаюсь привесть на следующих страницах основания, заставляющие меня поставить автора книги «Деяний» в число историков первого разряда1[8]

Затем автор и действительно доказывает что св. Лука, даже оцениваемый с точки зрения просто литературно-критической, по необычайной прозрачности и стройности своего исторического повествования, по классической чистоте отделки разных подробностей и особенно по гениальной пропорциональности частей повествования и по связи их с основною идеей вполне может быть поставлен рядом с такими гениальными представителями истории, как Геродот и Фукидид. Этот результат в высшей степени важен. Если представители отрицательной критики с легкой душой относили книгу Деяний ко II-му веку, считая ее притом не более как историческим романом, составленным неизвестным, но во всяком случае недалеким — второ-или третьестепенным автором, то к этому заключению они приходили просто на основании своих теоретических и критических соображений, высиженных в ученом кабинете. Ни Баур, ни его ближайшие ученики никогда не считали своею обязанностью проверить свои теории объективным исследованием подлежащих данных. И вот теперь является ученый исследователь («один из замечательнейших людей нашего времени», как отзывается о нем английская ученая критика), который, в интересах объективная научного изыскания, не ограничился теоретическими соображениями, а сам отправился на место действия, излагаемая в книге Деяний, тщательно изучил все географические и археологические особенности Малой Азии и Греции, произвел проверку сообщаемых св. Лукой сведений на основании всех, доступных современной науке данных, и в своей книге прямо и откровенно высказывает свое убеждение в полнейшей исторической достоверности этой книги и автора её ставит в разряд величайших историков древнего мира. Ясное дело, что пред таким авторитетным отзывом должна отступить отрицательная школа, и она действительно получает себе от книги Рамсэя такой удар, от которого долго не оправится.

Вся книга английского исследователя представляет собою в действительности ученый комментарий на Книгу Деяний Апостольских. Конечно, это комментарий не богословский, да нельзя было и требовать такого комментария от ученого исследователя-классика, а не богослова. Но он тем интереснее именно в том отношении, что светский комментатор, на основании чисто ученых изысканий в области классическая знания, шаг за шагом следит за историческими свидетельствами комментируемой книги и во всех её подробностях находить поразительную точность в изложении событий и фактов, насколько они могут быть проверяемы на основании независимых свидетельств классической древности. Такой комментарий составляет необходимую канву для всякая богословская комментария, желающего стоять на высоте современно научная знания, и книга Рам­сэя справедливо обратила на себя внимание как английской, так и других богословских литератур запада. С целию ознакомления и наших читателей с этим ученым комментарием, мы представим несколько глав из него, и именно те главы, где комментируется повествование св. Луки о проповеди ап. Павла в центрах классическая мира — в Македонии и Греции. Но это в следующий раз.

А. Лопухин.

Сноски

[1] В качестве примера можно указать на отношение прежних критиков рационалистов к XIV гл. кн. Бытия. Эта глава считалась вымыслом какого-нибудь иудея, который, живя уже после плена вавилонского и познакомившись с Вавилонией, надумал внести в библейскую историю измышленный рассказ о победе Авраама над вавилонской коалидиой, рассказ, исполненный де путаницы и противоречий всякого рода. Между тем новейшие исследования в области истории и археологии древней Вавилонии блистательно подтверждали исторический характер этого замечательного эпизода. См. в его книге The "higher criticism" ал 1 Verdict of Monuments 1894, стр. >61 и сл.

[2] См. напр. в статье "Христианская церковь в римской империи в первые два века". "Христ. Чтение" за 1894 год, I, 8 и сл.

[3] См. в указ. статье стр. 9 и сл.

[4] См. его глубоко-интересный реферата в "Христ. Чтении" 1894 IT, стр. 1 и сл. в нашем переводе.

[5] См. указ. выше статью под заглавием: "Христ. Церковь и римская империя в первые два века" А. Павловича.

[6] St. Paul the Traveller and tlie Roman citizen, by W. M. Ииатчау. London..1895. Теперь уже вышло второе издание, но мы пользуемся первым.

[7] Таким образом книга «Деяний св. Апостолов”, по авторитетному мнению Рамсэя, несомненно составляете, вопреки утверждению отрицательной критики, произведете первого века, как и всегда веровала церковь. Но этим еще не определяется все достоинство книги St. Paul. p. 8.») Там же стр. 10.

[8] Ramsay, St Paul. рр 2-4